Опубликовано

Эдриен Рич «Двадцать одно любовное стихотворение»

Перевод с английского: Оксана Кита, опубликовано в зине «Н.О.Ж. #1»

ЭДРИЕН РИЧ (Adrienne Cecile Rich, 1929-2012) одна из ярчайших поэтесс и эссеисток США второй половины ХХ в. Эдриен отразила личный лесбийский опыт в серии “Двадцать одно любовное стихотворение” (1977), а также участвовала в концептуальном становлении второй волны феминизма, выпустив знаковое эссе “Принудительная гетеросексуальность и существование лесбиянки” (1980), ставшее основой лесбийской критики патриархата в конце ХХ столетия.


Цикл “Двадцать одно любовное стихотворение” посвящен отношениям Рич с ее любовницей Мишель Клифф, писательницей и редакторкой ямайского происхождения. Они были вместе до смерти Эдриенн. В своей работе «Рожденные женщиной: материнство как личный опыт и социальный институт» (1976), Эдриен говорит, что для нее лесбийство было как политическим, так и личным выбором. Она пишет: «Подавленная лесбиянка, которую я хранила в себе с подросткового возраста, начинает выпрямляться в полный рост». Брошюра «Двадцать одно любовное стихотворение» стала первым прямым обращением к лесбийскому желанию и лесбийской сексуальности в творчестве поэтессы.

“Двадцать одно любовное стихотворение” (избранные части)

I
Повсюду в этом городе, мерцает на экранах
порнография, вампиры из фантастики,
наемные рабочие гнутся под плетями,
и нам приходится ходить…если получится
пробраться сквозь промокшие отбросы, безжалостность бульварной
прессы
в своем районе.
Нам нужно держаться крепко за нашу жизнь, неотделимую
от этих мерзких снов, звучания металла, от унижений,
красной бегонии, грозно пылающей
на подоконнике шестого этажа многоэтажки,
и длинноногих девочек, которые играют в мяч
на игровой площадке средней школы.
Никто нас не придумал. Мы хотим жить словно деревья,
пылающие в серном воздухе платаны,
сплошь израненные, но все еще неистово цветущие,
животная страсть наша пустила корни в городе.

II
Я просыпаюсь в твоей кровати, я знаю, что мне снились сны.
Гораздо раньше, будильник разделил нас,
ты уже несколько часов как за столом. Я знаю, что мне снилось:
наша подруга, поэтесса, приходит в мою комнату,
где я писала днями,
черновики, листы копирки, стихотворения разбросаны повсюду,
и я хочу ей показать стихотворение,
стихотворение всей своей жизни. Но мешкаю
и просыпаюсь. Ты целовала мои волосы,
чтоб разбудить меня. Мне приснилось, что ты была стихами,
да, стихами, которые я хотела показать кому-то…
и я смеюсь и снова засыпаю, и вижу сны
о жажде показать тебя всем тем, кого люблю,
и двигаться вперед открыто вместе,
что так непросто, при гравитации,
которая ковыль по воздуху уносит вдаль.

IV
Я возвращаюсь от тебя сквозь ранний свет Весны,
искрящийся на обыкновенных стенах, на Пез Дорадо,
на дисконт-центре и на обувном… Я волочу пакет
продуктов, я мчусь к лифту,
где мужчина, пожилой, подтянутый и аккуратный,
почти дает дверям зажать меня. – Ради всего святого, подержите!
рявкаю я – Истеричка, – шепчет он мне вслед.
Я захожу на кухню, выгружаю свертки,
варю кофе, открываю окна, включаю Нину Симон,
поющую Here Comes the Sun… Я проверяю почту,
пью свой вкусный кофе, вкусную музыку,
мое тело все еще одновременно и легко, и тяжело тобой. Из ящика
падает ксерокс текста, написанного 27-летним мужчиной,
заложником, жертвой тюремных пыток:
Мои гениталии стали объектом представления садистов
они все время держат меня в сознании болью…
Делай все, что можешь, чтобы выжить.
Знаешь, я думаю, мужчины любят войны…
И моя неисцелимая ярость, мои незарастающие раны
продолжают себя в слезах, я беззащитно плачу.
И они все еще владеют миром, и ты не на моих руках.

V
Эта квартира полным-полна книг, которые могут раскрыться,
как крепкая челюсть, выпученные глаза монстров,
легко: Однажды откроешь книгу, – придется столкнуться
с изнанкой всего, что любила –
дыба и клещи уже наготове, кляп,
сквозь который и лучшим голосам приходится бормотать,
молчание захороненных нежеланных детей –
девиантов, женщин, свидетелей – в песках пустыни.
Кеннет говорит мне, что ставит книги так,
чтобы смотреть на Блэйка и Кафку, пока он пишет;
Да; и мы до сих пор должны считаться со Свифтом
и его ненавистью к женской плоти одновременной с прославлением
женской души,
с ужасом Гете перед матерями, с Клоделем, поносящим Жида,
и с призраками – их руки сомкнулись на времени –
художниц, умерших при родах, ведуний, обуглившихся на кострах,
Века ненаписанных книг свалены в кучу за этими полками;
и нам до сих пор приходится вглядываться в отсутствие
мужчин, которые не стали, женщин, которые не могли говорить
о нашей жизни – это все еще не раскопанная дыра
под именем цивилизация, этот акт перевода, этот полумир.

VI
Твои небольшие руки, точь-в-точь как мои –
только большой палец длиннее, крупнее – в этих руках
я могу довериться миру, или во многих подобных руках,
управляющих механизмами или рулём,
или касающихся человеческого лица… эти руки могут направить
плод прямо по родовым путям
или провести судно спасателей
между айсбергов, или воссоединить
тонкие, остроконечные части большого кратера*,
носящего на своих стенках
следы пальцев экстатических женщин, шагавших
к жилищу сивиллы или к Элевсинской пещере –
эти руки способны применить неизбежную силу
с такой сдержанностью, с таким осознанием
границ и пределов насилия,
что любое насилие после покажется устаревшим

X
Твоя собака, спокойная и мирная, дремлет
под наши крики, наш шепот рассветных замыслов,
наши телефонные звонки. Ей известно – что ей может быть известно?
Если бы я в своей самонадеянности пыталась бы прочесть
ее взгляд, я бы нашла в нем лишь свои животные раздумья:
о том, что существа должны искать друг друга для комфорта тела,
что голоса души проходят через плоть
дальше, чем дремучий мозг мог бы себе представить,
что космические ночи холодают для тех
на том пути, кто бы хотел дотронуться
до одного создания-путника на самой глубине;
что без нежности мы все в аду.

XI
Любой пик – это кратер. Таков закон вулканов,
что делает их неизменно и явно женщинами.
Не может быть вершин без глубины, без пылающего центра,
хоть наши ненадежные подошвы рассыпались на затвердевшей лаве.
Я хочу отправиться с тобой на каждую святую гору,
что дымится изнутри, словно треножник со склонившейся над ним
сивиллой.
*Кратер – древнегреческий сосуд с широкой горловиной и двумя ручками, предназначенный для смешивания
вина с водой.
Я хочу коснуться твоей руки, когда мы будем подниматься по тропе,
почувствовать твои артерии, обжигающие, под своей ладонью,
ни за что не упустить маленький, подобный драгоценности цветок,
нам незнакомый, безымянный, пока мы сами не переназовем его,
он держится за медленно меняющуюся гору –
это деталь вне нас самих, что возвращает нас к себе, –
здесь был до нас, знал, что мы придем, и видит гораздо дальше.

XII
Мы спим, ворочаемся, как планеты,
что вращаются на своем полуночном лугу
прикосновения достаточно, чтобы мы узнали,
что не одни в этой вселенной, даже во сне:
сон – призраки из двух миров
гуляют по своим городам-призракам, почти что обращаются друг к другу.
Я пошла на твое бормотание
произнесенный свет – или тьма – годы назад,
как будто это был мой голос.
Но наши голоса разные, даже во сне,
и наши тела, такие похожие, все же очень различны,
и прошлое, звучащее эхом в наших кровотоках,
нагружено разными языками, разными смыслами –
хотя в любой хронике мира, который мы делим,
может быть записано с новым смыслом
мы были двумя любовницами одного пола,
мы были двумя женщинами одного поколения.

XIV
То, как ты поняла капитана,
укрепило мое понимание тебя: сказала ты. Он продолжает
стремглав вести судно по волнам, нарочно
пока мы припадаем к открытым люкам
блюем в пакеты
все три часа между Сен-Пьер и Микелон
Я никогда не ощущала такой близости с тобой.
В тесной каюте, где новобрачные
жались друг к другу
Я положила руку тебе на бедро
чтоб подбодрить нас обеих. Твоя рука легла сверху,
и мы продолжали сидеть так, страдая вместе
в своих телах, как если бы все страдания
были физическими, мы так касались друг друга в присутствии
незнакомцев, которые ничего не знали и плевать хотели на нас
выблевывая свою личную боль
как если бы все страдания были физическими.

(БЛУЖДАЮЩЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ, БЕЗ НОМЕРА)
Что бы с нами ни стало, твое тело
будет манить моё – нежная, тонкая
твоя близость, как полу-завитый побег
папоротника в лесах,
только что искупавшихся в солнце. Твои искушённые, щедрые бедра,
между которых мое лицо появляется и исчезает –
невинность и мудрость места, которое мой язык нашел там –
полный сил, алчный танец твоих сосков у меня во рту –
твои прикосновения, крепкие, защищающие, исследующие
меня, твой сильный язык и тонкие пальцы,
достигающие мест, где я годами ждала тебя,
в моей розово-влажной пещере – что бы с нами ни стало, это есть.

XV
Вот бы мне лежать на том пляже с тобой
белая, пустая, чистая зеленая вода, согретая Гольфстримом
лёжа на том пляже, мы не могли встать
из-за ветра, который гнал мелкий песок на нас,
как если бы он был против нас
вот бы мы попытались противостоять ему и проиграли –
вот бы мы отправились в другое место
спать в объятьях друг друга
и кровати были б узки, как тюремные койки
и мы бы устали и не спали вместе
и вот что бы мы обнаружили, это мы и сделали –
было ли поражение за нами?
Если я цепляюсь за обстоятельства, то не могу
чувствовать ответственность. Лишь та, кто говорит,
что не делала выбор, в конце концов, проигрывает.

XVIII
Дождь на Вест-Сайд-Хайвей
красный свет на Риверсайд
чем дольше живу, тем больше я думаю, что
два человека вместе – это чудо.
Ты рассказываешь мне историю своей жизни
за раз, дрожь сотрясает поверхность твоих слов.
Истории наших жизней становится нашими жизнями.
Сейчас ты пытаешься вспомнить о чем-то, что, я уверена,
викторианский поэт назвал бы соленым отчужденным морем.
Это слова, что приходят на ум.
Да, я чувствую отчужденность. Как только я ощутила рассвет,
предваривший сияние дня. Что-то: расселина света — ?
Неподалеку от горя и злости открылось пространство,
где я одинокая Эдриэн. И я становлюсь холоднее.

XIX
Может ли стать холоднее, когда я начну
прикасаться к себе снова, отстранив единение?
когда постепенно с открытым лицом перестану пялиться в прошлое,
и повернусь к настоящему,
взгляд зимы, города, гнева, бедности, смерти
и губы размыкаются и говорят: мне нужно жить дальше?
Говорю ли я холодно, когда сообщаю тебе во сне
или в этом стихотворении, что чудес не бывает?
(я говорила тебе изначально, я хочу повседневности.
этот остров Манхэттен был достаточным островом для меня).
Если бы я могла объяснить тебе –
что две женщины вместе – это работа
ничто в нашем мире не устроено просто,
два человека вместе – это работа
героическая в своей заурядности,
неспешный, неуверенный путь по обрыву
где самое пылкое внимание становится рутиной
– посмотри на лица тех, кто выбрал все это.

XX
Тот разговор, на грани которого мы постоянно
находимся, прокручивается у меня в голове,
ночью Хадсон дрожит в свете Нью-Джерси
хотя и загрязненные, воды все еще дают отражение.
Иногда лунно,
и я могу различить женщину,
которую я любила, тонущую в секретах, страх обернулся раной вокруг ее
горла
и душит ее, словно волосы. И это она, та,
с кем я пыталась поговорить, чья израненная выразительная голова,
отвернувшись от боли, уходит все глубже, туда,
где не сможет слышать меня,
и скоро я осознаю, что говорю со своей же душой.